Виртуальные отношения

Коммуникации делают людей ближе друг к другу. Мы знаем, что наши близкие и знакомые всего лишь на расстоянии звонка. Даже дальняя разлука супругов становиться ближе, если есть возможность общения и вирт в скайпе в этом поможет.

О местном кавказском субстрате в этногенезе балкарского и карачаевского народов

Опубликовано:2016-01-29

В статье, специально посвященной разбору проблем этногенеза балкарского и карачаевского народов в свете антропологических данных, автор выдвинул гипотезу непосредственного генетического родства балкарцев и карачаевцев со сванами (Алексеев, 1960). Автор опирался при этом на их антропологическую принадлежность к кавкасионской группе популяций и некоторые исторические данные. В связи с выделением центральнокавказской этногенетической области есть необходимость вернуться к обсуждению предложенной гипотезы. Материалом для этого могут послужить как данные, приведенные в различных докладах на совещании по проблемам происхождения балкарского и карачаевского народов, так и разбросанные по литературе параллели между балкарцами и карачаевцами, с одной стороны, и сванами, с другой, в языке, материальной культуре, родовых и фамильных названиях и т. д.

В новейшей и наиболее полно разработанной классификации тюркских языков, принадлежащей перу Н. А. Баскакова (1952, 1960, 1962, 1969), язык карачаевцев и балкарцев занимает место в кипчакско-половецкой подгруппе кипчакской группы тюркских языков. Из вымерших языков наиболее близко к нему стоит куманский, или половецкий, языку из современных — караимский, кумыкский и крымскотатарский языки. С другой стороны, отмечалась большая близость карачаево-балкарского языка к языку древних болгар. Так, А. X. Соттаев писал даже, что «современный балкарский язык сохранил болгарские черты больше, чем чувашский. С нашей точки зрения, при классификации тюркских языков балкаро-карачаевский язык не может быть оторван от древнеболгарской группы» (Саттаев, 1960, стр. 94). На близости карачаево-балкарского и древнеболгарского языков, как на одном из существенных этногенетических аргументов, основываются и сторонники болгарского варианта тюркской гипотезы карачаево-балкарского этногенеза (Бабаев, 1960). Однако сама эта близость, во всяком случае большая, чем с куманским языком, нуждается в дополнительном обосновании. Так или иначе, на сессии по проблеме происхождения балкарского и карачаевского народов языковые аргументы сторонников болгарской гипотезы вызвали обоснованные и обстоятельные возражения таких авторитетных исследователей, как Н. А. Баскаков (1960а) и X. Г. Гимади (1960).

К нашей теме полемика об отношении карачаево-балкарского языка к той или иной подгруппе тюркских языков имеет лишь косвенпое отношение. Сам же факт его принадлежности к тюркской языковой семье — большой камень преткновения на пути принятия гипотезы родства балкарцев и карачаевцев со сванами. Однако более внимательное рассмотрение имеющихся данных позволяет найти аргументы в пользу этой гипотезы и в языковом материале.

Первым языковедом, указавшим на моменты схождения балкарского и сванского языков, был Н. Я. Марр (1929). Правда, работа Н. Я. Марра, посвященная этому вопросу, появилась лишь за несколько лет до его смерти, когда Н. Я. Марр от анализа языковой реальности перешел к трансконтинентальным сопоставлениям и фантастическим этимологиям. Кроме того, им указаны лишь единичные примеры совпадения балкарской и сванской лексики. И тем не менее именно потому, что мнение Н. Я. Марра было высказано по частному вопросу, где он был свободен от предвзятых идей своей общелингвистической концепции, а этот частный вопрос относится к области кавказского языкознания, в которой Н. Я. Марр был крупнейшим авторитетом, с его мнением нельзя не считаться.

Обширный материал, подтверждающий гипотетические высказывания Н. Я. Марра и выявляющий древний дотюркский слой в карачаево-балкарском языке, был собран В. И. Абаевым (1933). К сожалению, этот материал описан лишь попутно при рассмотрении взаимоотношения карачаево-балкарского и осетинского языков, что явно не соответствует его роли в решении этногенетических проблем на территории центральных предгорий Кавказского хребта. В. И. Абаев пишет: «Анализ общих элементов осетинского и балкаро-карачаевского заставляет нас признать, что перед нами три различные категории явлений: элементы, усвоенные из осетинского в балкаро-карачаевский, элементы, усвоенные из балкаро-карачаевского в осетинский, и, наконец, элементы, воспринятые теми и другими из общего местного, яфетического субстрата» (Абаев, 1949, стр. 275). К числу последних относятся термины материальной культуры, названия растений и культовые термины, в частности название божества охоты. Лексические совпадения между карачаево-балкарским и кавказскими языками отмечает и Г. Шмидт (Schmidt, 1933). Многие из названий растений идентичны с названиями, бытующими в сванском языке (Робакидзе, Харадзе, 1960).

Известный интерес для нашей темы представляют данные топонимики. Так, топонимические названия с несомненностью свидетельствуют о пребывании сванов в верховьях р. Кубани и в Баксанском ущелье (Лавров, 1950). Показательные балкаро-сванские топонимические параллели, относящиеся к территории Чегемского ущелья, были собраны Балкарской этнографической экспедицией, организованной Институтом истории Академии наук Грузинской ССР в 1958 г. (Робакидзе, Харадзе, 1960). Любопытно отметить, что В. И. Абаев также отмечает на территории Балкарии «наряду с терминами, которые объясняются из осетинского или балкаро-карачаевского, . . . множество топонимических названий, чуждых и тому и другому языку в их современном состоянии и принадлежащих какой-то более ранней общественности» (Абаев, 1949, стр. 289). По его мнению, этот мощный топонимический пласт может считаться яфетическим. Одним из его характерных особенностей является наличие топонимов с суффиксом -ск. Кстати сказать, такие топонимы в большом количестве известны и на территории горной Дигории (Цагаева, 1960).

Таким образом, языковые и топонимические материалы выявляют на территории Балкарии древний добалкарский и доаланский субстрат, имеющий, по-видимому, местное происхождение и этнически связанный с яфетическим населением (подразумевая под этим, разумеется, не абстрактных «яфетидов» Н. Я. Марра, а просто население, говорившее на одном из картвельских языков). Наиболее вероятно, что конкретными представителями этого древнего населения были сваны, упоминаемые, как известно, Страбоном практически на этой же территории на рубеже нашей эры.

Интересно проследить, свидетельствуют ли о том же этнографические материалы.

Среди элементов материальной культуры много таких, которые возникают в сходных условиях хозяйственной жизни и отражают не генетическое родство, а общность географической среды и хозяйства. Поэтому среди имеющихся материалов перечислим лишь те, по отношению к которым действительно можно исключить возможность параллельного развития тождественных или сходных форм и на основании которых определенно можно делать выводы этногенетического порядка.

Наиболее обстоятельные этнографические данные об интересующих нас народах были собраны Сванской этнографической экспедицией Института истории Академии наук Грузинской ССР в 1955 г. (Робакидзе, 1958, 1961) и Балкарской этнографической экспедицией того же института в 1958 г. (Робакидзе, Харадзе, 1960). Эти данные позволили А. И. Робакидзе и P. JI. Харадзе произвести анализ сванско-балкарских этнокультурных взаимосвязей в свете этнографических материалов. Оставляя в стороне вопрос о торговых и культурных взаимоотношениях, получивший освещение также и в статье JI. И. Лаврова (1950. См. также: Лавров, 1959, 1969), остановимся лишь на этногенетических преданиях, фактах, иллюстрирующих родство отдельных сванских фамилий с карачаевскими и балкарскими, и терминологии жилища и хозяйственных построек.

Предание о двух братьях Басиате и Бадиляте, иллюстрирующее связь балкарского и сванского этноса, было записано еще В. Ф. Миллером (1888) в конце прошлого века. Ряд преданий гласит о том, что когда-то сваны проживали в ущельях нынешней Балкарии (см.: Лавров, 1950). Таким образом, прямые свидетельства фольклора подтверждают выводы, которые были сделаны при рассмотрении топонимических данных.

Родство многих сванских и балкарских фамилий может быть показано на многочисленных примерах. Так, у ряда фамилий Мулахской общины Верхней Сванетии, в частности у фамилии Гуджеджиани, удалось восстановить родословную, восходящую к восьмому колену. Ономастика первых трех поколений резко отличалась от ономастики последующих и сближалась с балкарской. Имеются в составе сванов и карачаевские фамилии (Робакидзе, 1958). Наряду с этим среди балкарских фамилий выделяется целая группа фамилий, имеющих сванское происхождение (Робакидзе, Харадзе, 1960). Правда, А. И. Робакидзе и Р. А. Харадзе считают, что они, как правило, помнят свое сванское происхождение и отделяют себя от остальной части балкарцев. Но это может свидетельствовать только о том, что они вошли в состав балкарцев сравнительно поздно и их ассимиляция является поздним результатом когда-то интенсивного процесса.

Своеобразные параллели отмечаются в терминологии жилища и хозяйственных построек (Робакидзе, Харадзе, 1960). Сходными терминами обозначаются в сванском и балкарском языках отдельные пристройки дома, надочажное перекрытие и огороженное место для скота, используемое в качестве временной стоянки.

Наконец, еще одно чрезвычайно важное обстоятельство — наличие башен сванского типа на территории Балкарии (литературу см.: Лавров, 1950, стр. 77). Вопрос об историческом значении башен этого типа еще далек от своего окончательного решения. В частности, существующее мнение, что они построены приглашенными сванскими мастерами (см., например: Бернштейн, 1960), не объясняет ни их назначения, ни причин приглашения сванских мастеров, ни, наконец, того факта, что сваны соглашались строить такие башни своим соседям. Правда, в последние десятилетия XIX в. слава сванских каменщиков гремела по всему Кавказу (Ковалевский, 1930), и они работали и за пределами Сванетии. Однако нет оснований предполагать, что то же самое положение имело место два-три века назад, не говоря уже о более отдаленном времени, когда даже отдельные общества Верхней Сванетии, говорившие на одном языке, находились в постоянной вражде (Ковалевский, 1930). Так или иначе, наличие сванских по технике постройки башен в ущельях Балкарии также, по-видимому, свидетельствует о тесных и интимных родственных взаимоотношениях, связывавших балкарцев и сванов.

Резюмируя, можно утверждать, что этнографические материалы обнаруживают ряд заслуживающих внимания параллелей в культуре сванов, балкарцев и карачаевцев и дают основания для поддержки гипотезы об их генетическом родстве. Наличие сванского субстрата, как я пытался показать, демонстрируется, следовательно, самыми разнообразными данными. Однако исчерпать их не представляется возможным как в силу неизученности ряда вопросов, так и вследствие квалификации автора, имеющего специальное знакомство только с антропологическими материалами. На очереди стоит углубленная проработка всех видов исторических источников, имеющих непосредственное отношение к проблеме происхождения балкарского и карачаевского народов, под этим углом зрения.

Однако ясно уже сейчас — местный кавказский субстрат (он засвидетельствован и археологически: Алексеева, 1963), по-видимому, сванского происхождения позволяет перекинуть прямой мост от современных народов Карачая и Балкарии к этническим группам эпохи заселения высокогорных ущелий Центрального Кавказа человеком. Этим оправдывается включение балкарцев и карачаевцев в центральнокавказскую историко-этнографическую область.


::Следующая страница::