Первая игрушка - первая радость

Самые первые дни жизни малыша приносят больше всего радости и любви и ему и его родителям. Ведь маленькое чудо, лежащее в кроватке, так нуждается в тепле и ласке, так хочет познать окружающие его мир. Поэтому каждая погремушка, каждая игрушечка одинаково радостны и малютке, и его родителям. Ведь нет ничего приятнее для родителей, чем веселый смех их малыша.


Еще раз о постановке проблем этногенеза

Опубликовано:2015-12-22

Перед тем как перейти к рассмотрению проблем этногенеза народов Кавказа в свете антропологических данных, нельзя не остановиться на обсуждении теории этногенеза в целом. В связи с широким развертыванием исследований по этнической истории народов СССР и местом, которое занимают в этих исследованиях проблемы происхождения отдельных народов, теоретическая разработка вопросов этногенеза в советской исторической литературе занимает существенное место. Учение о смене общественно-экономических формаций нашло конкретное отражение в попытке выделить основные этапы этнической истории человечества (Тол-стов, 1961). Отдельные теоретические проблемы этногенеза — необходимость комплексного подхода к этим проблемам, удельный вес разных материалов в освещении этногенетического процесса, соотношение письменных источников и этнографических, археологических, а также антропологических данных — неоднократно освещались в советской исторической и этнографической литературе (Токарев, 1949; Левин, 1961). Конкретная роль разных материалов в комплексной разработке вопросов происхождения народов также продемонстрирована в специальных работах: антропологического материала — в статье Г. Ф. Дебеца, М. Г. Левина и Т. А. Трофимовой (1952), археологического — в статье П. Н. Третьякова (1962), лингвистического — в статье Г. С. Кнабе (1962).

Казалось бы, после всех указанных работ нет нужды снова возвращаться ко всем этим вопросам. Тем не менее разнобой, который выявляется даже во взглядах специалистов, как только затрагиваются этно-генетические темы, не может быть оставлен без внимания. Характерна в этом отношении книга Ф. П. Филина (1962), посвященная рассмотрению происхождения восточнославянских народов под углом зрения лингвистических данных. Данная книга привлекает внимание тщательным анализом этих данных, интересной постановкой целого ряда вопросов и, несомненно, представляет огромный интерес для представителей всех специальностей, в той или иной мере соприкасающихся со славянским этногенезом. Но вопреки теоретическому тезису о необходимости комплексного подхода к решению этногенетических проблем, доказанному и практически успешными результатами сопоставления разных данных, автор объявляет, что последнее слово в этногенетическом исследовании остается за лингвистическим анализом. При этом он исходит из того, что основным этническим определителем является язык.

Примеры одностороннего использования какого-нибудь одного вида исторических источников можно увеличить. Так, только на основании археологических данных часто рассматриваются отдельные моменты в древней истории индоевропейских народов и решаются проблемы их происхождения. В качестве образца можно указать на работы А. Я. Брю-сова (1958, 1961), в которых делаются ответственные выводы о прародине и древних миграциях индоевропейцев на базе сравнения археологического инвентаря различных культур юга европейской части СССР. Между тем как раз в этой области лингвистика накопила большое количество данных, проливающих свет па темные страницы индоевропейской истории (обзоры их: Десиицкая, 1955; Георгиев, 1956; Горнунг, 1963). В результате к бесчисленным гипотезам индоевропейской прародины (перечисление и разбор их: Толстов, 1950; Bosch-Gimpera, 1961; Devoto, 1962) прибавилась еще одна, обоснованная, как и остальные, лишь частью из всей совокупности данных и поэтому не могущая претендовать на полную убедительность.

Мы видим, следовательно, что попытки обсуждения путей, этапов и форм этногенетических исследований не потеряли своей актуальности и в настоящее время. Ниже делается попытка критически рассмотреть удельный вес разных материалов в решении этногенетических задач и пути их сопоставления.

Исторические рамки этногенетического исследования. На первый взгляд кажется, что этногенетические вопросы можно решать с помощью одних только письменных источников, особенно в тех случаях, когда их число велико, а формирование этнической специфики народа падает на позднюю эпоху. Так, например, письменные источники дают возможность обстоятельно исследовать многие процессы этнической истории русского народа (Черепнин, 1958). Аналогичным образом велика их роль в изучении этногенеза, скажем, многих народов Северного Кавказа, сложившихся также во II тысячелетии н. э. (см., например: Лавров, 1956, 1956а; Алексеева, 1959). Но в последнем случае, правда, количество письменных источников много меньше, чем в первом, и они содержат в силу своей специфики (неместное происхождение) много лакун. Однако возможности использования письменных источников во многом определяются их происхождением и характером, то есть, иными словами, теми обстоятельствами, принадлежат ли они тому пароду, происхождение которого изучается, или его соседям и паходилпсь ли эти соседи с ним в дружественных или во враждебных отношениях. Сюда прибавляются часто неясное изложение и неполнота сохранности письменных памятников, усугубляющие трудности их истолкования (Рыбаков, 1955, 1958, 1963; Лихачев, 1962).

Однако основные недостатки письменных источников для целей этногенетического исследования лежат даже не в этом. Они заключаются в их крайней выборочности по отношению к зафиксированным в них явлениям исторической жизни. Многие важные и имеющие этническое значение особенности языка и культуры народа не находят в них отражения, не говоря уже о входящих в его состав этнографических и территориальных группах. Летописцы часто не останавливаются на них просто потому, что в их глазах эти особенности не играют никакой роли, и это даже в том случае, если они пишут о своем собственном народе. Если же мы пользуемся летописными свидетельствами соседей, то тем более они по своей неполноте и противоречивости недостаточны для сколько-нибудь обстоятельного суждения — вспомним только полемику по поводу мери (Горюнова, 1952), буртасов (Гольмстен, 1946; Алихова, 1949), хазар (Артамонов, 1962). А ведь это народы, сравнительно близкие к современности; при удалении от наших дней субъективизм в попытках отождествления этнических наименований, встречающихся в разных источниках, увеличивается так же, как и в отношении их к определенным языковым семьям. Но если даже летописец и фиксирует какую-нибудь важную деталь языка или материальной культуры, то он делает это в такой форме, которая не дает возможности использовать их в желательной мере. Таким образом, основной недостаток подавляющего большинства письменных памятников заключается в «низкой квалификации» их авторов с точки зрения современной науки — содержащаяся в них информация имеет слишком много пробелов. Это же относится и к географическим описаниям, документам хозяйственной отчетности и т. д.

Все сказанное в полной мере распространяется даже на документальный исторический материал последнего тысячелетия. Но ведь задача этногенетического исследования состоит не только в том, чтобы проследить динамику этнических процессов в рамках установившейся этнической общности, а прежде всего в том, чтобы выявить ее истоки и определить этнические компоненты, принявшие участие в ее формировании. Таким образом, речь должна идти о процессах и явлениях, гораздо более древних, чем последнее тысячелетие. По отношению к этим эпохам письменные источники еще более фрагментарны и противоречивы. Между тем и они не ставят предела этногенетическому исследованию. На территориях, являющихся естественными изолятами, этнические процессы часто происходят замкнуто и на протяжении тысячелетий не испытывают значительных влияний со стороны. Истоки этнических общностей в таких случаях восходят иногда к эпохе бронзы, а то и к более раннему времени. В качестве примера можно назвать народы, населяющие центральные предгорья Главного Кавказского хребта. О них для этого времени письменных источников просто нет — пи чужих, ни местных. Таким образом, приуроченность этногенетических процессов к разным периодам времени у различных народов и, следовательно, широкие рамки этногенетического исследования сами по себе ограничивают возможность использования в нем собственно исторических данных в узком смысле слова — результатов изучения летописных памятников и других письменных документов. Роль этих данных велика для эпохи средневековья, но ограничена для эпохи раннего железа (частично и бронзы) и практически равна нулю для более ранних этапов истории человечества (исключение составляют лишь области древневосточных цивилизаций).

Язык как этнический определитель. Тот факт, что язык является одним из главных этнических определителей, общеизвестен и не нуждается ни з доказательствах, ни в обсуждении. В подавляющем большинстве случаев языковая принадлежность совпадает с самосознанием и, таким образом, эти надежные критерии этноса дают согласованные показания. Исключения, проистекающие обычно за счет ненормальных условий, в которые поставлен тот или иной народ благодаря чаще всего политики национальной дискриминации, сравнительно 'редки. Наиболее яркий пример этому — негритянский народ в США, говорящий на английском языке, но в результате расистской политики правительства сознающий себя самостоятельной единицей в рамках американской нации. Ф. П. Филин (1962), по-видимому, абсолютно прав, когда пишет о редкости таких явлений и преимущественной приуроченности их к эпохе капитализма. Но из этого все же не следует, что лингвистические данные являются решающими, как он предполагает, в любом этническом исследовании.

Начать с того, что очень часто переход на новый язык не сопровождается сменой населения, то есть новый язык воспринимается в результате культурного, а не этнического взаимодействия (Алексеев, Бромлей, 1968). Особенно четко это можно проследить в тех случаях, когда два вступивших в контакт народа заметно различаются по антропологическому типу и, следовательно, антропологические данные могут прийти на помощь в изучении этнических процессов. Характерные примеры тому на Кавказе — балкарцы, карачаевцы, осетины и азербайджанцы, о чем будет сказано подробнее дальше.

Второй недостаток лингвистических материалов, гораздо более существенный, заключается в их неполноте, как только мы переходим к древним эпохам. Правда, это не относится к великим цивилизациям древности, языки которых изучены не хуже современных. Но по сравнению с огромным числом древних народов египтяне или ассирийцы составляют ничтожное меньшинство. Во всех же других случаях находящиеся в нашем распоряжении данные таковы, что допускают самые различные толкования. Вспомним в качестве примера дискуссию о родстве древних языков Передней Азии с иберо-кавказскими (обзор см.: Дьяконов, 1967) или о языковой принадлежности доримского и догреческого населения Аппенинского и Балканского полуостровов (Сергиевский, 1954; Георгиев, 1958; Гиндин, 1967). Большинство сведений о древних языках, не имевших своей письменности, дошло до нас в передаче соседей, часто не понимавших этих языков, что еще усугубляет дефектность материала.

На все сказанное можно возразить, что только что приведенные примеры касаются вымерших языков, если же язык дожил до современности и имеется возможность привлечь для анализа полные данные о его современном состоянии, то такие дискуссии исключены. Однако это не всегда верно. Так, например, несмотря на чрезвычайно тщательно собранные и полные материалы не только по армянскому литературному языку — ашхарабару, но также и по его диалектам, до сих пор одни исследователи относят его к индоевропейской языковой семье и устанавливают его родство с древними вымершими языками Балканского полуострова (Георгиев, 1958. Сравни: Агаян, 1960; Джаукян, 1970), тогда как другие находят в нем1 мощный иберо-кавказский субстрат (Капанцян, 1956). Но даже если оставить в стороне такие спорные случаи, число которых в общем сравнительно невелико, несмотря на громадные успехи сравнительно-исторического метода в восстановлении древних речевых форм вымерших языков-основ, получающиеся реконструкции даже в пределах хорошо изученных языковых семей нельзя считать полностью надежными. А без этого нельзя считать надежными и все заключения о родстве древних языков между собой.

Наконец, следует отметить и то обстоятельство, что лингвистический состав даже хорошо изученной в этом отношении Европы, особенно населявших ее древних народов, исследован не настолько, чтобы можно было исключить существование в прошлом каких-то неизвестных языков и даже языковых семей. Обращают на себя внимание в этой связи неясность топонимики Волго-Окского междуречья и трудности ее истолкования с помощью современных языков. Может быть, действительно, как предполагает Б. А. Серебренников (1955), мы сталкиваемся здесь с вымершим строем речи. А в этом случае исследователь-лингвист, как правило, бессилен осветить генетические связи вымершего языка, потому что в его распоряжении находятся лишь очень неполные данные, доставленные топонимикой и, следовательно, по необходимости выборочные и носящие очень специфический характер. Кстати сказать, попытки использовать в такой ситуации лингвистические данные и непременно привести их в согласие со смежными, в частности археологическими, приводят к тому, что один и тот же исследователь на протяжении нескольких лет высказывает прямо противоположные гипотезы (см., например: Третьяков, 1948, 1953, 1958).

Несколько слов о топонимике и ее роли в этногенетических исследованиях. Топонимика представляет собой, несомненно, мощное средство обнаружения древних этнических пластов на той или иной территории. Так, например, распространение балтийской топонимики в верхнем Поднепровье (Топоров, Трубачев, 1962) — факт чрезвычайной важности для этнической истории славян и балтов и выяснения их взаимоотношений. Примеры таких фактов, доставляемых топонимикой, можно было бы привести во множестве. Но недостаток топонимических материалов состоит в том, что они в подавляющем большинстве случаев не могут быть датированы. Правда, иногда можно при тщательном анализе названий уловить в них какие-то формы словоизменений, приуроченные в истории языка к определенному периоду (подбор фактов: Никонов, 1965). Но такая возможность — скорее исключение, чем правило. В целом же после установления с помощью топонимических данных факта присутствия тех или иных народов на исследуемой территории, для определения вре мени их пребывания на ней все равно нужно прибегать к фактическому материалу смежных дисциплин.

Итак, подытоживая сказанное, можно утверждать, что значение языка как этнического определителя в современную эпоху еще не дает нам права рассматривать именно лингвистические данные в качестве основной базы для этногенетических построений. Такое преувеличенное использование одного вида исторических источников в ущерб другим вопреки мнению некоторых языковедов может привести не к объективизации этногенетического исследования, а к потере информации и ее односторонности вместо строгой и полной оценки этнического процесса. Но и противоположная тенденция была бы неправильна — в ряде случаев лингвистический материал дает решающее доказательство проживания того или иного народа на определенной территории.

Этнографические данные и этногенез. Значение этнографических данных для характеристики этнического лица любого народа очевидно. В некоторых случаях особенности культуры и быта не меньше выражают этническую специфику, чем язык. Поэтому этнографические материалы и их тщательный анализ играют огромную роль в любой этногенетичес-кой работе, если автор ее стремится к полноте исследования. Это определяется целым рядом обстоятельств.

Важнейшее из них — дробность этнографической характеристики и возможность неограниченно ее увеличить, когда речь идет о современном населении. В этом отношении они не уступают лингвистическим данным о современных языках, которые обычно дают представление о языке во всем многообразии его диалектов. Эта полнота дает возможность картографировать этнографические материалы, проследить границы каждого культурного явления и т. д. Второе обстоятельство, обусловливающее ценность этнографических материалов в качестве исторического источника, — стойкость и относительная неизменность многих обычаев, сохранившихся почти до современности, но уходящих корнями в седую древность (см., например: Златковская, 1967). Третье обстоятельство состоит в том, что по уровню своего общественного и культурного развития многие народы находятся или находились до самого последнего времени на ступенях первобытнообщинного строя, тогда как другие, например народы Советского Союза, приступили к строительству коммунизма. Таким образом, перед глазами этнографа не со страниц древних рукописей или восстановленная по фрагментарным данным языка, а зримо, воочию проходит почти вся панорама этнического развития, проделанного человеком на протяжении всей своей истории.

Но, с другой стороны, применение этнографических данных в этногенетических целях невозможно без многих оговорок. Основная проблема, которая встает в этой связи, — соотношение стадиального и исторического, что требует для своего решения часто большого количества данных в каждом отдельном случае. Именно недооценка трудностей этой проблемы приводит многих, например, американских исследователей к установлению генетических связей между этническими группами на основании сходства в их общественном строе (см., например: Kroeber, 1939). Здесь явления, имеющие стадиальный характер, без достаточных фактических оснований рассматриваются как показатель генетического родства.

Проблема соотношения стадиального и исторического нашла свое решение в учении о хозяйственно-культурных типах и историко-этнографических областях, разработанном в советской этнографии (Толстов, 1932; Левин, Чебоксаров, 1955; Чеснов, 1970). Оно свидетельствует, кстати сказать, о том, что явления, носящие стадиальный характер, не ограничиваются только общественным строем, но занимают большое место и в материальной культуре, особенности которой отражают уровень и формы хозяйства. На этом основании и выделяются хозяйственно-культурные типы, сходство культуры в пределах которых отражает не общность происхождения, а одинаковый уровень общественного развития и одинаковые формы приспособления к среде. Специфические черты, определяющие принадлежность народа к тому или иному хозяйственно-культурному типу, естественно, мало что дают для выяснения его происхождения. К тому же конкретное выделение элементов хозяйственно-культурного типа и историко-этнографической общности в большинстве случаев чрезвычайно затруднительно, так как классификация хозяйственно-культурных типов в пределах всего земного шара пока разработана лишь в общих чертах (Чебоксаров, Чебоксарова, 1971). В целом мы имеем достаточно подробное этнографическое районирование лишь для отдельных областей земного шара: Сибири (Золотарев, 1938; Левин, 1947), Китая (Линь Яо-хуа, Чебоксаров, 1961), Северной Америки (Kroeber, 1939), центральных районов Южной Америки (Steward, 1948), что пока заметным образом ограничивает возможности использования этнографического материала в качестве исторического источника.

Однако эти временные трудности, зависящие от состояния изученности предмета, по самому своему характеру преходящи. Гораздо более существенны трудности, проистекающие из характера самой этнографии как науки. Многое из того, что является чрезвычайно важным в историко-этнографическом отношении, безвозвратно ушло из быта, не охваченное своевременно этнографическим исследованием. В тех случаях, когда для получения информации об этих ушедших явлениях можно прибегнуть к сочинениям, написанным несколько веков тому назад, и историческим документам, чаще всего оказывается, что содержащаяся в них информация выборочна и неполна. Сравнительно-историческое сопоставление данных, относящихся к разным народам, может дать блестящие результаты в реконструкции основных этапов развития хозяйства и общественного строя народа, но не всегда достаточно для восстановления конкретных деталей его этнической истории и его происхождения. Таким образом, сама «современность» этнографии как науки ограничивает ее возможности в сфере этногенетического исследования.

На основании всего сказанного можно заключить, что этнография в отношении ее применения в этногенетическом исследовании находится в несколько лучшем положении, чем история и лингвистика. Сравнительно-историческое сопоставление в области этнографии дает в ряде случаев более твердую основу для реконструкции древних форм культуры и быта, чем в области языкознания для восстановления древних форм языка. Хронологический диапазон ее шире, чем исторических источников. Но и она не может заглянуть в далекое прошлое отдельного народа, приоткрыть завесу над истоками этногенетического процесса без большого числа гипотез и дополнительных допущений. Последние частично не могут быть обоснованы с достаточной обстоятельностью только пока в силу состояния самой этнографической науки, а частично требуют и всегда будут требовать для своего обоснования привлечения смежных дисциплин.

Роль археологии в этногенетическом исследовании. Возможности археологического исследования в этом направлении практически безграничны, так как история человечества началась с изготовления орудий труда, а древнейшие образцы их дошли, как известно, до настоящего времени и подвергнуты обстоятельному изучению. Таким образом, в материалах археологии как раз и представлены те древнейшие эпохи истории человечества, в которые с трудом проникают этнография и языкознание. Одно это обстоятельство само по себе обусловливает их непреходящую этногенетическую ценность.

Полнота находящихся в распоряжении исследователей археологических данных и возможность их использования в этногенетических целях зависят помимо количества раскопанных памятников от широты их хронологического диапазона. Чем больший хронологический отрезок охватывает наличный материал, тем проще уловить преемственность между отдельными этапами, тем легче, следовательно, ставить и разрешать вопросы местного или пришлого происхождения отдельных комплексов и их относительной хронологии. Разумеется, и широкий территориальный охват повышает достоверность и плодотворность сопоставлений. Кроме того, он дает возможность картографировать отдельные типологические особенности инвентаря и осуществить переход от типологического изучения данных комплексов к рассмотрению их распространения в пространстве (обзор литературы см.: Монгайт, 1962). В общем все эти задачи легко решаются, когда накоплен достаточный материал. В тех же областях, где его еще мало, такое состояние данных представляет собой временное явление и при надобности может быть легко преодолено при определенной затрате времени, сил и т. д. Иными словами, неполнота фактических данных в любой области археологии — временный этап, не зависящий от ее характера.

Гораздо более бесперспективна выборочность археологических данных, проистекающая из-за специфики раскапываемых памятников. Трагическая гибель Подшей и Геркуланума, которая произошла за несколько часов и в результате которой консервирующее действие пепла и лавы донесло до нас в целости древние постройки, одежду, утварь, даже пищу, одним словом, всю полноту материальной культуры населения древнего города, представляет собой чуть ли не единственный случай, когда в распоряжение археолога поступил материал такой полноты и сохранности. Обычно древние поселения прекращают свое существование внезапно вследствие завоевания врагом и разграбления, а чаще всего пожара. Ясно, что при этом большинство жилых и хозяйственных построек вместе с содержащимися в них предметами быта гибнет, а то, что остается, представляет собой случайную выборку. В том же случае, если поселение функционирует достаточно долго, последующие поколения уничтожают следы жизни предыдущих, что также не способствует сохранению археологического инвентаря более древних эпох. Правда иногда и раскопки многослойных поселений дают прекрасные результаты. Стоит вспомнить интересную попытку определения этнической принадлежности древнего населения Москвы на основании анализа археологического материала, полученного при раскопках Кремля (Рабинович, 1962). Но в целом такие удачи немногочисленны.

Еще более выборочны археологические материалы, представляющие результат курганных раскопок. Начать с того, что обычай трупосожжения был широко распространен в эпоху железа во многих областях. Правда, в настоящее время делаются попытки использовать для археологического анализа и погребения с трупосожжением (см., например: Plesl, 1961), но они пока не выходят за рамки интересных в методическом отношении, но спорных предположений. Совершенно очевидно, что получающаяся при этом анализе информация всегда будет очень ограниченной. Далее, погребения могут быть лишены полностью погребального инвентаря. Пример тому — погребения такого типа в Туве, которые именно по этой причине долго не могли быть датированы (Грач, Нечаева, г 1960). Сам по себе этот факт свидетельствует о том, что стремление обеспечить покойника в загробной жизни всем необходимым не являлось всеобщим и иногда заменялось иными идеологическими представлениями.

Инвентарь, который попадал в погребение, может, следовательно, давать представление лишь о некоторых категориях вещей. Это не значит, конечно, что им нельзя пользоваться в этногенетических целях. Многочисленные и успешные попытки установления связи различных групп курганных могильников с летописными восточнославянскими племенами, начатые А. А. Спициным (1899) и успешно продолженные советскими археологами, опровергают любой нигилизм по отношению к курганным древностям. В конце концов многие громадные разделы археологии построены на изучении курганных памятников. Но выборочность материалов, полученных при их изучении, не становится от этого меньше.

Другой важный факт — неразработанность критериев для выделения этнических общностей на археологическом материале (Смирнов, 1964; Каменецкий, 1970; Клейн, 1970). Обычно единственным критерием использования какой-либо типологической особенности археологического инвентаря в качестве этнического определителя является ее закономерное географическое распределение. Но это обстоятельство при всей своей важности не является решающим. Ведь хозяйственно-культурные типы, как мы знаем по этнографическому материалу, также характеризуются закономерным географическим распределением, но они не совпадают с этническими общностями. Так и на археологическом материале, прежде чем класть какой-то признак в основу генетической классификации, следует доказать саму возможность выделения этнических единиц с помощью этого признака, что делается не всегда. Чрезвычайно интересные исследования на эту тему принадлежат А. А. Формозову (1958, 1959). Но в целом проблема далека от своего окончательного решения.

Не спасает положения, хотя во многих случаях и исправляет его, широкое сопоставление археологических и этнографических данных, которое сейчас прочно вошло в практику советских археологических исследований. Не спасает оно положения потому, что значение тех или иных особенностей в культуре в качестве этнических определителей меняется от эпохи к эпохе и в разных конкретно-исторических условиях. Поэтому результаты этнографических штудий, если даже они были бы более обнадеживающими, нельзя было бы безоговорочно распространять на археологические материалы.

Не приходится сомневаться в тесной связи археологии и этнографии. Определенно можно сказать, что археология — это этнография, опрокинутая в прошлое. Но она напоминает этнографию, из которой полностью исключены какие-либо представления о народе, этнографию, в которой нет людей, остались только предметы быта, хозяйственные орудия, постройки, одним словом, материальная культура в широком смысле слова. Сила археологии в том, что она одна из всех перечисленных дисциплин непосредственно проникает в прошлое, ее слабость в том, что она находит там лишь искаженные и неполные отражения этнических процессов древности. Про археологический материал вряд ли можно сказать, что он «нем», как это делает Ф. П. Филин (1962). Однако, несомненно, что этот материал говорит «полушепотом».

Антропологический материал как исторический источник. Так как эта проблема обстоятельно рассмотрена в целом ряде работ, ограничусь отдельными моментами, важными для нашей темы. Антропологический материал при своем комплексном использовании, то есть при наличии палеоантропологических, краниологических и соматологических данных, охватывает практически всю историю человечества и с этой точки зрения выгодно отличается от тех видов исторических источников, которые мы уже рассмотрели. Правда, чем древнее эпоха, тем количество материалов меньше, а сохранность их хуже, но в конечном итоге имеющиеся лакуны, как и в области археологии, носят временный характер и будут непременно заполнены в ходе дальнейшей работы. Разумеется, значение антропологических данных для разных эпох неодинаково, и, например, нет надобности прибегать к их помощи в тех случаях, когда тот или иной исторический процесс прекрасно документируется другими видами исторических источников. Красноречивый пример привел Г. Ф. Дебец (1951), справедливо указав, что смешно прибегать к помощи антропологии для доказательства заселения Сибири русскими в XVII в. Поэтому результаты антропологического исследования простираются обычно на глубокую древность, вскрывая такие связи и общности, следы которых уже утеряны историей, этнографией и лингвистикой. Но в целом все же антропологический материал лучше, чем любой другой, помогает при надобности установить преемственность современного и древнего населения.

Казалось бы, высокая представительность антропологических данных и возможность охарактеризовать с их помощью население древнейших эпох истории человечества бесполезны, если принять широко распространенный и правильный тезис об отсутствии причинной связи между физическими особенностями народа, с одной стороны, и его языком и культурой, с другой, т. е. между расой и нацией. Но отсутствие причинной связи не приводит непременно к отсутствию географических совпадений, возникших в ходе истории. Возможность широкого использования антропологических материалов в качестве исторического источника обусловливается тем обстоятельством, что мозаика антропологических типов складывается в специфические комплексы у каждого народа, что она определяется конкретно-историческими условиями и отражает происхождение и этническую историю народа. Разумеется, в ней находят отражение лишь те исторические процессы, которые связаны со смешением представителей различающихся между собой физических комплексов. Но то же самое можно сказать и об элементах языка и культуры — при отсутствии различий между ними этногенетическое исследование в бессилии опускает руки.

Помимо проникновения в глубокую древность антропологическое исследование имеет то преимущество перед историческим, этнографическим и лингвистическим, что четко фиксирует примесь инородных этнических элементов. Уже было отмечено, что появление новых элементов в языке и культуре совсем не обязательно свидетельствует в пользу притока нового населения: они могли появиться и вследствие культурного взаимодействия (Дебец, Левин, Трофимова, 1952). Но появление нового антропологического комплекса за немногими исключениями непременно говорит о примеси нового населения, так как комплекс этот распространяется при переселении людей либо в результате брачных контактов. В этом заключается громадное значение антропологического материала как тонкого индикатора переселений людей, особенно в древние эпохи, по отношению к которым молчат остальные данные. Велико оно и для восстановления демографической структуры популяций и вообще для решения проблем палеодемографии. Правда, для последних двух тысячелетий с небольшим немалую роль играет та палеодемографическая информация, которую можно извлечь из анализа письменных источников, но для более древних периодов палеоантропологический материал является единственной надежной базой палеодемографических реконструкций.

С другой стороны, нельзя не отметить, что иногда антропология дает основания предполагать неизменность и преемственность населения, стабильность исторического развития, тогда как на самом деле произошла смена языка или культуры. Это происходит либо в тех случаях, когда смешивающиеся народы, как уже указывалось, принадлежат к одному и тому же антропологическому типу, либо при переходе на другой язык и восприятии новых культурных навыков под влиянием контактов с более высокоразвитым населением, но без брачных связей с ним. Примеры такого рода уже упоминались выше — происхождение балкарцев, карачаевцев, осетин, азербайджанцев. Их можно было бы без труда увеличить, но в этом нет надобности — и этих примеров вполне достаточно . для того, чтобы еще и еще раз прийти к выводу, что контроль со стороны смежных данных совершенно необходим и над антропологическим материалом, несмотря на его широкий хронологический диапазон и непо

средственную связь и неразрывность определенных комбинаций антропологических типов с определенными этническими общностями.

Комплексность данных и их соподчинение. Необходимость комплексного подхода к проблемам этногенеза в свете всего сказанного настолько очевидна, что соблюдение этого требования можно объявить первым условием успеха в их решении. Второе условие — трезвый учет того, что реально можно ожидать от каждого вида исторических источников, и их правильное соподчинение. Возможности разных данных получили достаточное освещение в предшествующем изложении. Их наиболее разумное с точки зрения автора соподчинение показано на прилагаемой схеме (рис. 54).


::Следующая страница::